Чемодан передвинули севернее:
Еще севернее, за штору.
В воздухе сменялись то беда,
То воркота неусыпающей горлицы.
Я пишу о том, чего боюсь,
Вечер-полдник скручивает вены
Зелеными жгутами персиковых листьев.
Несорванных грибов пятнистый разноцветный рой
Мучает голову как неразгаданных загадок мой
Паук. Запутанная в снах, я сплю и вижу:
Забытые грибы как девы старые,
Ненужные, пустые, сидят на целлюлитных ножках.
Слишком добросовестно вы прятались, грибы, под вычурными листьями.
Да, браки между человеком и грибами
Бывают, этого не избежать, идя с корзинкой в лес.
Лежу, раскинув крылья, на кровати,
И светятся грибы в моей душе,
И рвут ее нещадно, и рвут, и рвутся в лес,
И мстят отважно мне за мой гарем в тарелке.
А июльский полдень был тогда расшит
Как ширма у китайцев, голосами птиц,
В их золотые горлышки вливалось солнце, и,
Подняв зобок, они пили-пели, пели-пили,
Тянули страстно солнца-яблока компот.
В этом городе на каждом перекрестке
Раскинув ветви, растет Дерево Желаний.
Господне иго благо, и бремя его легко
Отверну глаза от павлинов-яблок.
Я расту не вверх, а вширь,
И не вглубь, а вдоль.
Я борюсь с желаньями тела моего
Я иду по полю, поднимая ветви
Дерева Желаний, иду вслед за рябиной.
Как хохотала река
Над этим глупым мальчишкой,
Как будто ее щекотали.
В шампанистой пене юлит мелюзга,
Один пал в детской битве, хлебнув белой воды.
Поднял взор он гневливый тогда на нее,
Стал камнями в реку кидаться.
Прутики, сучья дождем
В ее синюю кожу пускал.
А река хохотала, как во время щекотки:
У меня нет тела, дорогой,
Для меня нет боли, золотой,
Что ты мне можешь сделать?
И нагая река по постелям для стен уплывала,
И нагая река, хвостом шевеля, уплывала.
А ветер пел, смеялся и шумел,
Толкал меня незримыми руками,
И лето блеяло зелеными лугами,
Усыпанными точками овец.
Как из пакета, вывалили мусор
С кривого неба на тугую землю,
И поползли скоты, и побежали гады,
И разлетелись синеперстые по странам.
Мой клочок земли, любимой сорняками,
Лежит, как тучная овца у водопоя,
Серпом срезаю шерсть и белые цветы,
И кружево яснотки, и клевера смешки.
Все в кучу Перегноя. Торжествуют
Облака. Небесные птенцы,
Ваш пух как молоко,
И бел, и пахнет белым,
Взираем лета ослепительный размах.
Хочешь, я умру от счастья быть с тобою? – шептала алыча березе, обнимая, серыми руками в замшевых перчатках всю в родинках, лебединую шею последней - Я дышу на твой сережки, а они не наливаются, не спеют, не падают, потрясенные собственной тяжестью, в траву, и не отлеживаются там в тени… Я целую твои листья, а они только желтеют… Что с тобой, сестра?
А это было всего лишь хохочащее пьяное лето, оно выходило из небесного чертога-кабака, все красное, как гамбургский мясник. Оно выходило с факелом на свою живодерню, чтобы забить весь оставшийся скот в приступе теплой пивной ярости, оставив лишь пятнистых цепных собак, за века привыкшых к красному хозяину. Этим-то догом и была пленительная алыча, откинувшая талию назад, как при рвотном позыве, и грациозно обнявшая шею подруги живым обручем, вдыхающая ее в рот и заставляющая биться е помертвевшее от ужаса березовое сердце.
Дополнительную информацию можно найти на сайте Открытой студии,
на страницах которой вы можете опубликовать свои произведения,
познакомиться со студийцами, принять участие в обсуждениях работ.
